Мужская полигамия

«Мужчина полигамен по своей природе, ему необходимо сеять семя» — пожалуй, самая удобная, растиражированная и глубоко укоренившаяся отговорка в истории человеческих отношений. Она звучит как абсолютное, непробиваемое алиби: «Я не виноват, это не мой осознанный выбор, так распорядилась эволюция, тестостерон и инстинкты». Но если постоянная смена партнерш — это просто естественное следование здоровому природному зову, почему этот процесс так часто сопровождается надрывом? Почему он приносит столько тревоги, оставляя после каждой новой «победы» не глубокое удовлетворение, а лишь гнетущее ощущение пустоты и маниакальную необходимость немедленно начать новый поиск?

С точки зрения структурного психоанализа, классическая фигура Дон Жуана — это вовсе не образ сильного самца-победителя, наслаждающегося полнотой жизни, как это рисует кинематограф. Это структура субъекта, попавшего в жестокую ловушку собственного неразрешенного желания. Полигамия в данном клиническом контексте — это бессознательная попытка решить проблему принципиальной невозможности идеальных отношений через количество. Субъект отчаянно пытается сложить цельную картину, используя фрагменты из тысячи разных коробок, но эта картина каждый раз рассыпается.

В бессознательном каждого мужчины существует свой уникальный, неповторимый «шаблон» желания. Это то, что Жак Лакан концептуализировал как объект-причину желания (объект а). Этот объект не имеет абсолютно ничего общего с глянцевыми идеалами красоты или стандартами моды. Это может быть совершенно неуловимая, почти эфемерная деталь: специфический изгиб шеи, особый тембр голоса (напоминающий голос первой любви или значимой фигуры из детства), строгий, оценивающий взгляд, манера поправлять волосы или даже определенный физический изъян. Мужчина-«коллекционер» влюбляется не в реальную, целостную женщину со всей ее сложной историей — он раз за разом находит этот завораживающий блеск, эту гипнотическую деталь в новых партнершах. Он идет за этим бессознательным «крючком».

Но трагедия Дон Жуана заключается в том, что за этой искомой деталью (объектом а) всегда стоит живой, реальный Другой. Как только цель завоевания достигнута, мужчина обнаруживает, что у обладательницы «идеального смеха» есть свои требования, свои страхи, своя пугающая инаковость и своя собственная нехватка. Эта встреча с реальным человеком, субъектом со своей волей, а не просто с функцией фантазма, пугает его до оцепенения. Настоящая близость требует от субъекта снять броню, отказаться от защитной позиции всемогущества и признать собственную уязвимость.

Гораздо легче и безопаснее скользить по поверхности, меняя объекты и сохраняя иллюзию собственного тотального контроля, чем погрузиться в бездну глубоких отношений с одним человеком. Ведь в подлинной близости рано или поздно неизбежно придется столкнуться со своей символической кастрацией — то есть с фундаментальной невозможностью быть для Другого всем, невозможностью полностью удовлетворить его и себя, признанием собственного предела.

Кроме того, в таких случаях мы часто наблюдаем клинический феномен, прекрасно и точно описанный Зигмундом Фрейдом в его работе «Об уничижении любовной жизни»: расщепление. Мужчина бессознательно делит женщин на две непримиримые категории: «святых» (тех, кого он глубоко уважает, с кем строит семью, о ком заботится, но к кому неумолимо угасает сексуальная страсть) и «блудниц» (тех, кого он желает, но не считает равными, не уважает, с кем позволяет себе распущенность).

Он не в силах соединить Нежность и Влечение в одной фигуре. Почему так происходит? Потому что мощный бессознательный закон, отголосок инцестуозного запрета, не позволяет ему испытывать сексуальное желание к той женщине, которая занимает в его психике место уважаемой, опекающей (то есть материнской) фигуры. Чтобы испытать острое влечение, ему необходимо бессознательно «деградировать» объект, лишить его возвышенного статуса, сделать его просто доступным телом. Это не вина мужчины, это его структурный тупик.

В рамках психоанализа мы не оцениваем серийные измены категориями общественной морали, не выносим приговоров и не даем директивных советов о том, как «сохранить семью любой ценой». Аналитический вопрос звучит совершенно иначе, и он обращен к самому субъекту, приносящему этот симптом: владеете ли вы своим желанием, или оно гонит вас по бесконечному кругу, заставляя отыгрывать один и тот же сценарий, как марионетку?
Бесконечный поиск новизны, маскирующийся под «неукротимую мужскую природу» — это чаще всего не проявление свободы, а форма тяжелого рабства у собственного бессознательного симптома. Выход из этого изматывающего круга начинается не с волевых усилий или клятв верности, а с радикального вопроса к самому себе — вопроса, который обретает свой истинный вес, структуру и возможность разрешения лишь в кресле аналитика.